Мандат Неба для императора Юнчжэна: история свитка Джузеппе Кастильоне «Собрание двух благоприятных знаков»
- The Ink Pilgrim
- 3 дня назад
- 16 мин. чтения
Авторский русский пересказ материала Sotheby's (автор оригинала — Дениз Цуй, апрель 2026) с опорой на терминологию русскоязычной синологической традиции
ЧАСТЬ I. ИСТОРИЯ СВИТКА
Чудо в дворцовом пруду
В шестой день восьмой луны первого года правления под девизом Юнчжэн (1723) обитатели внутренних покоев Запретного города стали свидетелями редкого природного явления. В пруду Тайечи императорских садов обнаружились лотосы биньди (并蒂蓮) — цветы, у которых на одном стебле развилось сразу две идентичные завязи. Семенные коробочки, как зафиксировали придворные, были одного размера — около трёх цуней в диаметре, и в каждой ровно по восемнадцать семян.
Для китайской культурной традиции лотос биньди — символ исключительной значимости: «два сердца, соединённые в одно». Известие о находке надлежало донести до государя без промедления.
За считанные дни до этого императору уже сообщили о другом необычайном урожае — на полях провинции Шаньдун собрали несколько сот стеблей пшеницы редкого вида: ярко-фиолетовые, с двойными колосьями на крепком жёлтом стебле длиной более чи. В китайской аграрной мифологии жизненный цикл злака отождествляется с человеческой жизнью, а сам колос — с императорским семенем. Появление такого «благодатного зерна» прочитывалось как знамение легитимного наследования верховной власти.
Здесь стоит сделать оговорку об источнике. Этот красочный рассказ о пруде и шаньдунских колосьях — не объективная хроника, а реконструкция событий по тексту самой картины. На «парном» свитке, хранящемся в Тайбэе, Кастильоне собственноручно оставил инскрипцию: «В первый год восшествия Государя на престол благоприятные знамения являлись чередой. Колосья с разделёнными верхушками плодоносили в полях; лотосы с одним сердцем и парными чашечками раскрылись в запретном пруду. Я, ваш слуга Лан Шинин, поклонившись и осмотрев их, почтительно собрал в вазу и записал благоприятный отклик». Все подробности, которые приводит Sotheby's, восходят к этой подписи — то есть мы читаем не летопись событий, а художественное свидетельство, оставленное человеком, заинтересованным в благосклонности нового императора.
Тяжёлое начало правления
Эти два знамения пришлись очень кстати. Восшествие Юнчжэна на престол сопровождалось политической нестабильностью, дворцовыми интригами и слухами о подложности завещания.
Его отец, император Канси (правил 1661–1722), долгие годы намеренно сталкивал своих сыновей в борьбе за наследство. После того как в 1712 году был окончательно лишён статуса наследник Иньжэн (второй царевич), нового официального преемника так и не объявили. Когда Канси скончался, на трон взошёл четвёртый царевич Иньчжэнь — будущий император Юнчжэн. Указ о престолонаследии был обнародован спустя несколько дней после смерти Канси, что породило подозрения в его подделке.
Первые полгода нового царствования принесли череду бедствий. Страну поразила сильная засуха. Во дворце за тринадцать дней до кончины вдовствующей императрицы Жэньшоу — матери Юнчжэна (она скончалась в пятой луне) — умер во младенчестве сын государя от благородной супруги Нянь. Слухи об узурпации, личное горе и природные катаклизмы делали проблему легитимизации власти первостепенной.
Мандат Неба
Согласно конфуцианским представлениям, восходящим ещё к эпохе Чжоу (ок. 1046–256 до н. э.), законность правления связана с понятием тяньмин (天命) — Мандата Неба. Небо избирает на земле добродетельного человека, ставит его Сыном Неба (天子) и доверяет ему власть над Поднебесной (天下). Стихийные бедствия читаются как знак недовольства Неба правителем; появление благоприятных знамений — как знак небесного благоволения.
Именно в этой логике двойные колосья пшеницы в Шаньдуне и сдвоенные лотосы в дворцовом пруду были истолкованы как подтверждение: Юнчжэн получил Мандат Неба и является законным государем маньчжурской династии Цин (1644–1912). Сам император высказался по этому поводу так: «Воистину, это благосклонная награда, дарованная Небом, Землёй, духами и священной душой моего покойного отца-императора».
Получив подтверждение легитимности, Юнчжэн занялся стабилизацией двора и реформой управления. Его правление длилось менее тринадцати лет (1722–1735), но за этот срок он сумел ограничить коррупцию и оставил преемнику — четвёртому сыну Хунли, будущему императору Цяньлуну (1735–1796), — государственную казну, наполненную, по выражению хроник, «до краёв».
К этой светлой картине нужно добавить тень, которой в материале Sotheby's нет. Та же эпоха «Мандата Неба» в реальности была временем жёстких репрессий против иезуитов. Уже в 1724 году Юнчжэн издал указ об изгнании христианских миссионеров (за исключением тех, кто служил при дворе), несколько принцев из рода Сунну, обращённых в христианство, оказались под арестом, а португальский иезуит Жоао Мора умер в тюрьме. Лучезарный образ правления, выстраиваемый аукционным домом, — это часть имперской пропаганды, которую художник-иезуит как раз и помогал создавать, отдавая себе отчёт в том, что его собратья по ордену в это время сидят под стражей. И о самом Юнчжэне: умер он в 1735 году при странных обстоятельствах — есть версия, что отравился алхимическим эликсиром бессмертия.
Свиток Кастильоне
![«Цзюй жуй ту» (聚瑞圖, Собрание благоприятных [цветов и растений], 1723г.](https://static.wixstatic.com/media/6e8ef7_2a1a31aedebf4e429edabcbda9b1d746~mv2.png/v1/fill/w_684,h_1331,al_c,q_90,enc_avif,quality_auto/6e8ef7_2a1a31aedebf4e429edabcbda9b1d746~mv2.png)
Эта историческая канва — обретение Мандата Неба в 1723 году — оказалась запечатлена в шёлке кисти Джузеппе Кастильоне.
Итальянский монах-иезуит Кастильоне (Лан Шинин, 郎世寧; 1688, Милан — 1766, Пекин) высадился в Макао в августе 1715 года и пять десятилетий служил трём великим императорам — Канси, Юнчжэну и Цяньлуну. Его манера соединяла европейскую технику (прямую перспективу, светотеневую моделировку) с китайскими сюжетами и материалами.
Sotheby's представляет свиток «Собрание двух благоприятных знаков» (《池蓮雙瑞, 1723; тушь и краски на шёлке, 158 × 85 см) как «самую раннюю сохранившуюся работу Джузеппе Кастильоне при китайском дворе» (the earliest extant work). Этот тезис заслуживает отдельной оговорки.
В научной литературе и в каталоге Музея императорского дворца в Тайбэе «самой ранней» работой Кастильоне до сих пор считалась тайбэйская «Цзюй жуй ту» (聚瑞圖, "Собрание благоприятных [цветов и растений]", 1723; 173 × 86,1 см) — она датирована девятой луной, и подпись с датой стоит в самой картине. Свиток Sotheby's датирован восьмой луной, то есть формально на месяц раньше, но эта дата приведена в надписи о завершении работы и не имеет того же статуса, что подписная датировка тайбэйской версии. Здесь между двумя формулировками — тонкая, но существенная разница: тайбэйская работа — earliest dated (с самой ранней датой в подписи), свиток Sotheby's — earliest extant (просто самая ранняя сохранившаяся). Аукционный дом аккуратно обходит существующий научный консенсус через выбор прилагательного. До независимой экспертизы китайских и тайваньских специалистов принимать тезис о первенстве на веру преждевременно.
Так или иначе, обе работы — и тайбэйская «Цзюй жуй ту», и продаваемая сейчас «Чи лянь шуан жуй» — были созданы Кастильоне практически одновременно, в течение одного-двух месяцев осени 1723 года, и составляют единый замысел. Третий свиток того же иконографического ряда, носящий то же название, что и тайбэйский, написан в третий год правления Юнчжэна (1725) и хранится в Шанхайском музее.
Свиток был принят при дворе с таким благоволением, что буквально через несколько дней после его создания императорский указ передал шесть учеников Кастильоне для обучения живописи. Этот успех заложил фундамент его дальнейшей придворной карьеры.
К этому моменту биографии Кастильоне стоит добавить деталь, которая в материале Sotheby's отсутствует. До 1723 года художник восемь лет провёл не в живописной мастерской, а в эмалевой — Канси использовал его как ремесленника-эмалировщика, и это плохо сказывалось на зрении. Освободил его именно Юнчжэн. То есть «Собрание двух благоприятных знаков» — не работа состоявшегося придворного живописца, а первая работа человека, только что выпущенного из ремесленного цеха. Этим, кстати, объясняется и почти молитвенная тональность инскрипции на парном тайбэйском свитке.
Символика композиции
Цветы и злаки расставлены в вазе типа "жу" (汝窯) с рельефными опоясывающими полосами, сунского типа, на сандаловой подставке. В обоих парных свитках ваза практически идентична (с минимальными различиями в числе полос) и заполнена одним и тем же набором благоприятных растений: лотосами биньди, сросшимися колосьями злаков и стрелолистом.
Каждое из растений отсылает к добродетельному правлению Юнчжэна и подтверждает законность его наследования престола. Тайваньские исследователи (журнал Artist Magazine, портал artemperor.tw) обращают внимание ещё на один пласт смыслов: лотосовые листья (хэ, 荷) омофоничны иероглифам «гармония» и «единение» (和, 合); сама ваза (пин, 瓶) — омофон «мира, спокойствия» (平), отсюда устойчивая формула «суй-суй пин-ань» («год за годом — мир»). То есть растения и сосуд работают как зашифрованное благопожелание.
Заслуживает упоминания и ещё одна интерпретационная линия — в международной литературе (Микелина Кастилья и др.) есть традиция читать работы Кастильоне юнчжэновского периода как двойной текст: для китайского зрителя — конфуцианский символизм, для самого художника — возможные христианские аллюзии. Лотос-биньди потенциально может перекликаться с марианской иконографией (лотос в азиатском контексте занимает то же символическое место, что роза или лилия в христианском). Доказательной базы для конкретно этого свитка пока недостаточно, но как контекст эта гипотеза значима именно потому, что в 1723–1724 годах Кастильоне работал в условиях гонений на иезуитов: писать аллегории благоденствия, понимая, что собратья по ордену сидят под арестом, — это особая художественная и моральная ситуация.
Судьба свитка: три столетия странствий
Свиток оставался в императорском собрании и был внесён в третью редакцию каталога «Шицзюй баоцзи» (《石渠寶笈》). На картине стоят пять печатей императора Цяньлуна и две печати императора Цзяцина. От правления Цяньлуна и до правления Гуансюя (1875–1908) свиток хранился в дворце Нинъшоугун (Дворец спокойного долголетия) в Запретном городе.
В 1924 году, когда последнего императора Пу И (1906–1967) изгоняли из Запретного города, он увёз свиток с собой. До 1935 года Пу И передал его в дар «Молодому маршалу» Чжан Сюэляну (1901–2001), сыну маньчжурского военачальника Чжан Цзолиня. Это зафиксировано в публикации 1935 года.
Дальше — подробность, которая в популярной статье Sotheby's сглажена, но в каталоге торгов прописана точно. Чжан Сюэлян (вероятно, до 1936 года) подарил свиток Сун Цзыаню (Т. А. Soong, 宋子安; 1906–1969) — младшему брату сестёр Сун, банкиру и одной из ключевых финансовых фигур клана. На картине стоит его коллекционная печать («宋子安珍藏書畫之印»). Только после этого, по публикации 1971 года, свиток упоминается у Сун Мэйлин (мадам Чан Кайши); в 1988 году он зафиксирован у Цзи Ин Ху Сун (胡其瑛, 1920–2012), вдовы Цзыаня.
Эта поправка существенно меняет картину провенанса. В популярном изложении Sotheby's получалось так: Пу И → Чжан Сюэлян → семья Сун → Сун Мэйлин. На деле картина 33 года провела не у первой леди, а у её брата-банкира — то есть это часть капитала клана Сун в широком смысле, а не семейная реликвия Чан Кайши. Аукционный дом в популярной статье жертвует именем Сун Цзыаня ради сюжетной чистоты — выходит изящный нарратив про «связи между домами Чжан и Сун, потом — у мадам Чан Кайши». Но историк должен это помнить: главным держателем картины при Гоминьдане был не государственный деятель, а финансист семьи.
Что предлагает считать главной ценностью Sotheby's
Авторский тезис материала: «Собрание двух благоприятных знаков» — свиток, неразрывно связанный с судьбой Китая. Это и работа, обозначившая выход европейского художника на сцену китайского императорского двора, и аллегорическое полотно, изначально задуманное как визуальное воплощение Мандата Неба. Sotheby's подчёркивает, что немногие живописные произведения могут похвастаться столь насыщенной и документированной цепью владельцев, сохранившись при этом в безупречном состоянии.
Тезис об уникальности провенанса — действительно справедлив. Это редкий случай, когда живописное произведение последовательно прошло через руки людей, олицетворяющих все главные политические эпохи Китая последних трёхсот лет: Цинская империя (Юнчжэн, Цяньлун, Цзяцин) → конец империи (Гуансюй) → марионеточная государственность (Пу И, ставший императором Маньчжоу-го) → эпоха милитаристов (Чжан Сюэлян, организатор Сианьского инцидента 1936 года) → Гоминьдан и эмиграция (клан Сун). Тезис же о художественном превосходстве работы — натяжка. Даже китайская Википедия осторожно отмечает, что работы Кастильоне «более ценят за технику, чем за художественное исследование», и в общем рейтинге его наследия эта вещь не ставится рядом со «Ста лошадьми» или зрелыми портретами времён Цяньлуна. Sotheby's и не делает на этом упора — основная риторика построена на исторической значимости и провенансе, и это честный ход.
ЧАСТЬ II. ПОСТСКРИПТУМ: СВИТОК ГЛАЗАМИ РУССКОЯЗЫЧНОЙ СИНОЛОГИИ
Дополнение к пересказу. Комментарий построен на двух русскоязычных источниках — монографии и статьях Д. В. Дубровской (ИВ РАН, 2018–2020) и публикации О. С. Авзаловой в журнале «Художественный музей» НГХМ (2023). Это попытка вписать обсуждаемый свиток в координаты, привычные русскому читателю-востоковеду, и одновременно сверить русскую традицию с тем, что говорят о картине независимые источники.
О названии: какой свиток продаёт Sotheby's
Здесь сразу нужна оговорка, важная для русскоязычного читателя.
В русскоязычной литературе под именем «Собрание благоприятных [цветов и растений]» (聚瑞圖, Цзюй жуй ту) обычно фигурирует тайбэйский свиток 1723 года — самая известная работа Кастильоне раннего «юнчжэновского» периода. Именно его описывает О. С. Авзалова в статье в журнале «Художественный музей» (1(51)2023), отмечая, что это произведение «было исполнено через восемь лет после прибытия художника в Китай», а «двойные коробочки лотоса и колосья в букете символизируют благоденствие и изобилие». Эту же датировку — 1723 год — подтверждают и каталог Тайбэйского музея, и независимые тайваньские искусствоведы.
Свиток же, выставляемый на аукцион Sotheby's, носит другое название — «Чи лянь шуан жуй» (池蓮雙瑞), которое можно перевести как «Двойные благоприятные знаки прудового лотоса» (или, как предлагает английский каталог, «Gathering of Two Auspicious Signs»). Это отдельная, парная работа того же 1723 года, написанная буквально в те же недели — её композиция и набор символических растений почти зеркальны тайбэйской.
Таким образом, по-русски корректнее всего различать три работы единого замысла:
• 《聚瑞圖》 «Собрание благоприятных знаков», 1723 (девятая луна) — Музей императорского дворца, Тайбэй
• 《池蓮雙瑞》 «Двойные благоприятные знаки прудового лотоса», 1723 (восьмая луна) — лот Sotheby's, ранее коллекция Сун Цзыаня и наследников
• 《聚瑞圖》 (одноимённый), 3-й год Юнчжэна (1725) — Шанхайский музей
В русскоязычной искусствоведческой литературе разбора именно второго свитка (того, что у Sotheby's) до сих пор не было. Авзалова и Дубровская работают с тайбэйским и пекинским материалом.
Проблема заказчика и исполнителя по Дубровской
Один из сквозных тезисов монографии Дубровской «Лан Шинин, или Джузеппе Кастильоне при дворе Сына Неба» (М.: ИВ РАН, 2018) — мысль о том, что ни одна работа не появлялась во дворце без прямого и подробного указания самого императора. В Запретном городе художник не был свободным автором; он был исполнителем программы, формулируемой государем и его секретариатом.
Это меняет интерпретацию свитка. История, которую рассказывает Sotheby's, — про то, как Кастильоне «увековечил» чудесное явление лотосов биньди и злаков, — в синологической оптике превращается в нечто более структурное: государь сам заказывает живописную фиксацию знамения, чтобы зафиксировать факт получения Мандата Неба и придать ему статус документа. Кастильоне здесь — не свидетель, а инструмент политической программы.
Тайваньские источники добавляют сюда важный технический штрих: Кастильоне в своей инскрипции на парном тайбэйском свитке формально удостоверяет, что видел оба знамения лично («拜觀之下»). В логике конфуцианского двора это особое обстоятельство — иностранцу, наблюдателю «извне», доверие как свидетелю выше, чем своим придворным, чьи донесения могут быть продиктованы конъюнктурой. Свиток, таким образом, работает не только как аллегорическая живопись, но и как нотариально заверенное визуальное свидетельство.
В этой перспективе работа принадлежит к специфическому жанру — придворной аллегорической живописи легитимизации, который при Юнчжэне был особенно востребован именно из-за слухов об узурпации.
«Сяньфа» и компромисс двух традиций
Дубровская подробно разбирает понятие сяньфа (線法, «линейный метод») — изобретённого Кастильоне и его учениками сино-европейского стиля, который был «визитной карточкой» иезуитских придворных мастеров XVIII века. Его суть: деликатное использование прямой перспективы и светотени там, где они не разрушают китайскую традицию, и отказ от них там, где они могли бы её оскорбить.
Применительно к нашему свитку это даёт ключ к чтению. Ваза жу-яо написана как европейский натюрморт: с моделировкой объёма, бликами и тенью на керамической поверхности, с натурным правдоподобием. Авзалова справедливо отмечает, что исследователи нашли в запасниках цинских коллекций реальные вазы такого типа, которые могли служить художнику натурой; тайваньский каталог НПМ прямо сопоставляет вазу на тайбэйской «Цзюй жуй ту» с конкретным сосудом из их собрания — «青瓷弦紋盤口壺» эпохи Юнчжэна, имитацией сунских жу/гуань. Растения же трактованы по-китайски: каждый стебель, лист и колос читается прежде всего как иероглиф-символ, а не как ботаническое наблюдение. Сдвоенный лотос важен не своей флорой, а смыслом «два сердца — одно».
Получается двухслойное изображение: европейский «верх», убеждающий зрителя в реальности увиденного (вот эта самая ваза, эти самые цветы — не аллегория, а свидетельство), и китайский «низ», превращающий ту же сцену в свиток символов. Это и есть фирменная манера Кастильоне-Лан Шинина в чистом виде, причём в ранней её фазе — ещё до зрелых работ времён Цяньлуна.
Жанровая принадлежность: «цветы и птицы» на службе у политики
Авзалова отмечает, что при Канси и Юнчжэне Кастильоне «писал цветочные композиции, птиц и зверей в традиционной китайской манере, внося в них элементы своей школы», и никогда не изображал людей — портретный жанр откроется ему только при Цяньлуне.
Это важный контекст: «Собрание двух благоприятных знаков» формально принадлежит к жанру хуа-няо (花鳥, «цветы и птицы») — одному из самых традиционных в китайской живописи. Точнее даже к его подвиду — «суй-чжао цин-гун» (歲朝清供, «новогодние подношения»), жанру изображения ваз с благоприятными растениями, восходящему к Сун и Юань. То есть Кастильоне не изобретает форму — он встраивается в готовую китайскую традицию, при этом наполняя её европейской натурностью.
Но Юнчжэн использует устоявшийся жанр в нетипичной для него функции: не для эстетического созерцания и не для новогоднего пожелания, а для политического документирования. Жанр-«натюрморт» становится носителем государственной идеологии. По Дубровской, такая инструментализация традиционных жанров вообще характерна для маньчжурского двора, который сознательно работал с ханьской художественной традицией как с языком легитимации.
Парный сюжет «Благодатные злаки» 1733 года
Авзалова рассказывает ещё об одной важной работе того же круга — «Благодатные злаки» (瑞谷圖, 1733). Сюжет связан с ритуалом поклонения земле, во время которого Сын Неба собственноручно вспахивал первую борозду; в начале правления Юнчжэна обильный урожай был воспринят как счастливое предзнаменование, и император повелел Кастильоне написать пять колосьев риса.
Это очень показательная параллель. Перед нами последовательная программа: с самого первого года правления и до последних лет Юнчжэн поручает Кастильоне фиксировать благоприятные знамения — лотосы, злаки, колосья. Свиток Sotheby's, таким образом, не одиночное произведение, а часть многолетнего иконографического цикла, которым Юнчжэн методично обосновывал законность своей власти. То, что начато в 1723 году обоими свитками с лотосами, продолжено через десять лет в «Благодатных злаках».
Провенанс глазами русскоязычного историка
Цепочка владельцев — Цинский двор → Пу И → Чжан Сюэлян → Сун Цзыань → Сун Мэйлин — в материале Sotheby's даётся как романтический сюжет. С точки зрения русской историографии Китая XX века (см. статьи «Сианьский инцидент», «Сёстры Сун», «Чжан Сюэлян» в Большой российской энциклопедии) это плотный политический нерв:
• Пу И забирает свиток из Запретного города в 1924-м, перед тем как стать марионеточным императором Маньчжоу-го под японцами;
• Чжан Сюэлян, сын Чжан Цзолиня, — тот самый «Молодой маршал», который в декабре 1936 года арестует Чан Кайши в Сиани и тем самым подтолкнёт Гоминьдан к Единому фронту с КПК; за это он проведёт более полувека под домашним арестом;
• Сун Цзыань (T.A. Soong) — младший в плеяде братьев и сестёр Сун, банкир, президент Гуандунского банка; именно он, а не Сун Мэйлин, был основным держателем свитка более 30 лет;
• сёстры Сун (Айлин, Цинлин, Мэйлин) — три фигуры, по-разному определившие политическую судьбу республиканского Китая; Сун Цинлин стала женой Сунь Ятсена, Сун Мэйлин — Чан Кайши.
Иными словами, свиток, написанный для легитимации одного режима (маньчжурского), последовательно проходит через руки людей, олицетворяющих переходные моменты крушения империи и борьбы за новую государственность. То, что в материале Sotheby's звучит как красивый перечень имён, по существу — концентрированная история двадцатого века Китая. Аукционный дом справедливо называет это «исключительной линией наследования» — но русский читатель, знакомый с биографиями этих людей, увидит здесь ещё и почти ироничный сюжет: символ «Мандата Неба» как переходящее знамя в эпоху, которая сам институт Мандата отменила.
Что это значит для русской синологии
Картина уходит с торгов 5 мая 2026 года, и куда — пока неизвестно. Если она окажется в публичной коллекции, у российских исследователей появится возможность включить её в общий корпус ранних работ Кастильоне — пока что разбираемый по тайбэйскому и пекинскому материалам. Если же свиток уйдёт в частные руки, это будет ещё один повод сожалеть, что в русскоязычной литературе до сих пор нет систематического описания именно ранне-юнчжэновского цикла Кастильоне — того цикла, в котором, по сути, и сложился «синоевропейский стиль» как явление.
ЧАСТЬ III. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
Краткое суммирование того, как замечания по ходу меняют общее впечатление от материала, и какова получается итоговая картина.
В чём Sotheby's бесспорно прав
Уникальность провенанса. Это, возможно, единственное живописное произведение, последовательно прошедшее через руки фигур, олицетворяющих все главные политические эпохи Китая последних трёхсот лет — от Юнчжэна до клана Сун. На картине стоят печати трёх императоров (Цяньлуна, Цзяцина и одного коллекционера-Сун), она зафиксирована в каталоге «Шицзюй баоцзи» и сохранилась в безупречном состоянии после трёх столетий и двух эпох политических катастроф (падение империи, японская оккупация, гражданская война). Это всё — правда без преувеличения.
Привязка к историческому моменту. Связь между знамениями 1723 года и легитимизацией Юнчжэна реальна и зафиксирована в собственных текстах императора и в придворных хрониках. Кастильоне действительно создал свиток в той политической обстановке, которую описывает Sotheby's.
Где требуется поправка
«Earliest extant work». Тезис о первенстве — это аккуратное переигрывание существующего научного консенсуса через тонкую лингвистику. В тайбэйском музее с 2015 года и в большинстве научных публикаций «самой ранней» работой Кастильоне считается тайбэйская «Цзюй жуй ту» (девятая луна 1723 года), у которой подпись с датой стоит в самой картине. Свиток Sotheby's датирован восьмой луной по позднейшим записям. Sotheby's уходит от прямого спора, заменив earliest dated на earliest extant — но в оборот это вошло почти как новая истина. До независимой экспертизы китайских и тайваньских специалистов тезис стоит держать на уровне гипотезы, а не факта.
Романтизация провенанса. Цепочка «Пу И → Чжан Сюэлян → семья Сун → Сун Мэйлин» в популярной статье Sotheby's сглажена: на деле основным держателем картины более 30 лет был не первая леди, а её брат Сун Цзыань (T. A. Soong) — банкир, чья коллекционная печать стоит на полотне. Это не семейная реликвия Чан Кайши, а инвестиционный актив более широкого финансового клана. Для популярной публики разница незначительна, для историка — принципиальна.
Источник «легендарного нарратива». Вся красочная история про лотосы в пруду, колосья в Шаньдуне и реакцию двора восстановлена прежде всего по инскрипции самого Кастильоне на тайбэйском парном свитке. Это не объективная хроника, а художник, заинтересованный в благосклонности нового императора, рассказывает то, что нужно императору. Sotheby's подаёт это как историческую быль; правильнее было бы — как авторепрезентацию двора, оформленную кистью иностранного мастера.
Что в материале Sotheby's отсутствует
Политическая температура эпохи. В 1724 году, через год после создания свитка, Юнчжэн начал жёсткое выдавливание иезуитов из Китая: изгнание миссионеров за пределы Пекина, аресты обращённых в христианство принцев из рода Сунну, гибель в тюрьме португальского иезуита Жоао Моры. Кастильоне создавал лучезарную аллегорию благоденствия в условиях, когда его собратья по ордену сидели под арестом. Из статьи Sotheby's эта тёмная сторона полностью изъята.
Биография Кастильоне до 1723 года. Он не сразу стал придворным живописцем — восемь лет провёл в эмалевой мастерской Запретного города как ремесленник, и это плохо сказывалось на его зрении. «Собрание двух благоприятных знаков» — первая работа, которую он смог создать, выйдя из этого ремесленного цеха. Эта биографическая деталь важна для понимания и тональности инскрипции, и того, почему художник так старался.
Альтернативные интерпретации. В международной литературе существует традиция чтения работ Кастильоне юнчжэновского периода как двойного текста — с возможными скрытыми христианскими аллюзиями. Эта оптика дискуссионна, но её существование стоит упомянуть, особенно учитывая контекст гонений.
Итоговая картина
«Собрание двух благоприятных знаков» действительно важен — но не совсем в том смысле, в каком его представляет Sotheby's. Ключевая ценность свитка — не в художественном превосходстве (тайбэйский свиток того же года почти такой же по живописным качествам) и не в сюжетной уникальности, а в исключительном провенансе. Это вещь-документ, прошедшая через все политические катастрофы Китая XX века и сохранившая на себе следы каждой — от печати Цяньлуна до коллекционной марки банкира из клана Чан Кайши.
При этом сам сюжет «обретения Мандата Неба» — литературная драматизация, источник которой стоит называть прямо: это инскрипция самого Кастильоне на парном свитке, превращённая аукционным домом в «легендарное сказание». А подлинная драма картины — не благостная аллегория небесного благоволения, а двойственное положение художника-иезуита, помогающего императору-преследователю иезуитов оформлять идеологию своего режима. Юнчжэн использовал работу Кастильоне для подтверждения собственной легитимности и ровно в это же время выдавливал иезуитскую миссию из Китая. Кастильоне же продолжал работать, понимая обе стороны игры. Это и есть подлинная драма картины — гораздо более интересная, чем эпическая красивость, в которую её упаковывает аукционный дом.
Ценность статьи Sotheby's — в том, что она вводит малоизвестный за пределами специализированных кругов сюжет в широкий культурный оборот. Её ограничение — в том, что вместе с картиной она предлагает определённую её интерпретацию, и читателю стоит держать в голове разницу между этими двумя уровнями.
Источники
Русскоязычные:
Дубровская Д. В. Лан Шинин, или Джузеппе Кастильоне при дворе Сына Неба. М.: ИВ РАН, 2018.
Дубровская Д. В. Восприятие европейской линейной перспективы в Китае на примере живописи Джузеппе Кастильоне (Лан Шинина; 1688–1766) // Вестник ИВ РАН. 2018. № 1.
Дубровская Д. В. К вопросу о месте портретной живописи Джузеппе Кастильоне в создании синоевропейского направления в китайском искусстве // Вестник ИВ РАН. 2018. № 2.
Авзалова О. С. Итальянский художник Джузеппе Кастильоне при дворе китайской династии Цин // Художественный музей. 2023. № 1(51). НГХМ.
Сураева Н. Г. Джузеппе Кастильоне и его картина «Сто лошадей» (Cyberleninka).
Англоязычные и китайскоязычные:
Sotheby's Hong Kong, lot 9601, catalogue entry «Lang Shining (Giuseppe Castiglione, 1688–1766), Gathering of Two Auspicious Signs».
National Palace Museum, Taipei: каталожная запись «清郎世寧聚瑞圖軸» (digitalarchive.npm.gov.tw); материалы выставки «Portrayals from a Brush Divine: A Special Exhibition on the Tricentennial of Giuseppe Castiglione's Arrival in China», 2015.
Beurdeley C. & M. Giuseppe Castiglione: A Jesuit Painter at the Court of the Chinese Emperors. Fribourg, 1971.
Andersson M. M. Painting Spiritual Friendship: Giuseppe Castiglione and Three Emperors of China // Macau Ricci Institute Journal.
Castilla M. V. Giuseppe Castiglione: Transcendent Artistry and Hidden Symbolism in the Court of Kangxi and Qianlong. ResearchGate, 2021.
Independent Taiwanese commentary: artist-magazine.com.tw, artemperor.tw, getit01.com (анализ инскрипции на тайбэйской «Цзюй жуй ту»).
«The Art of Power», TIME, 2005 (обзор выставки «China: The Three Emperors, 1662–1795» в Royal Academy).
Комментарии